Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

доска

Чему сегодня учат в школе, или Какие ещё нужны доказательства?

Вот уже десять лет я возглавляю Высшую школу (факультет) телевидения МГУ имени М.В. Ломоносова. Поступают на наш факультет, как и на другие факультеты университета, в основном свежеиспечённые выпускники средней школы.
За 10 лет я познакомился с сотнями бывших школьников. И прекрасно знаю слабые (их больше) и сильные (их гораздо меньше) стороны современного школьного образования, которое все эти десять лет продолжали неистово реформировать. Я привык ко всему. В том числе и к тому, что в университете мы вынуждены постоянно восполнять пробелы в знаниях, которые абитуриенты должны были бы получить в средней школе.
А теперь я просто расскажу, что в среду 13 февраля случилось у меня на лекции и что меня, человека опытного и всякое видевшего, потрясло – в буквальном смысле этого слова. Повторяю: потрясло! Я даже дважды на несколько секунд потерял дар речи, чего со мной никогда не случалось ни на одном телевизионном ток-шоу, какую бы ахинею ни несли оппоненты.
Это предисловие. А теперь о том, что произошло.
Я читал вводную лекцию своего курса «Теория телевидения» первокурсникам, то есть тем, кто ещё год назад сидел на школьной скамье и сдавал ЕГЭ. На первом курсе бакалавриата у нас 40 студентов. На лекции присутствовали 28 человек (остальные отсутствовали по болезни).
Упомянув весьма распространённый на современном телевидении так называемый стёб, я сначала перевёл это слово в литературную русскую норму – глумление. А затем привёл самый свежий пример такого глумления, вызвавшего большой общественный резонанс. А именно: мерзкую «шутку» «актрисы», как её называют, из «Comedy Woman» Натальи Медведевой о генерале Карбышеве.
Из-за отсутствия реакции аудитории, я понял, что первокурсники мои не поняли, о чём речь. Я пояснил, подробнее пересказав эту «шутку». Оказалось, что студенты ничего не слышали об этом, что очень странно, так как все они, естественно, постоянно сидят в Сети.
Тогда я решил начать с фактов. И спросил: вы знаете, кто такой генерал Дмитрий Карбышев? Молчание.
Я удивился и повторил вопрос в иной форме: поднимите руку те, кто знает, кто такой генерал Карбышев.
Поднялась всего одна (одна!) рука.
На несколько секунд я умолк, после чего кратко рассказал о Дмитрии Карбышеве, начиная с его службы в царской армии и кончая мученической смертью в гитлеровском концлагере.
Студенты слушали и молчали.
Я ещё раз уточнил: разве вам в школе на уроках истории, когда вы изучали Великую Отечественную войну, ничего о генерале Карбышеве не рассказывали?
Ответ меня потряс: нет!
Никто из 28 человек, в том числе и тот студент, который единственный слышал о Карбышеве до вчерашнего дня, не сказал: «Да, рассказывали».
И тогда я автоматически задал другой вопрос: а о генерале Власове вы знаете?
Студенты, обрадованные тем, что они, наконец, могут показать преподавателю и заодно декану, что они всё-таки что-то знают, живо закивали и заговорили: да, знаем!
Вот тут я во второй раз на несколько секунд потерял дар речи…
Итак, молодые люди, в прошлом году закончившие российскую среднюю школу, сообщили мне, что они никогда не слышали о генерале Карбышеве на школьных уроках истории. И что они вообще не знают, кто это такой.
Зато все они знают, кто такой генерал Власов.
Завершаю.
На нашем факультете половина студентов москвичи, вторая половина – приехали из разных городов России, включая Сибирь, Дальний Восток, юг и север страны. Многие – из больших университетских городов. В целом – хорошие, сообразительные и любознательные ребята.
Конкурс для поступления на наш факультет один из самых высоких в МГУ, а это значит, что для поступления к нам нужно иметь очень высокую сумму баллов за ЕГЭ.
Среди ЕГЭ, которые нужно сдать для того, чтобы подать документы на наш факультет, обязателен ЕГЭ по истории.
Подвожу итог: о генерале Дмитрии Карбышеве выпускники российских средних школ не слышали вовсе, а кто такой генерал Власов знают. Все знают.
Вопрос: кто, как и зачем преподаёт в нашей средней школе отечественную историю?
Второй вопрос. Он же последний: какие ещё нужны доказательства, чтобы понять, наконец, что с ТАКОЙ реформой образования пора заканчивать?
Светлый

С думой о народе. Рецензия на сегодняшние политические ток-шоу

Некоторые смотрят политические ток-шоу как дебаты. И, естественно, почти всегда недовольны их ходом и содержанием.
Я же, когда попадаю на трансляцию таких шоу, смотрю их как зрелище, как представление, чем они и по сути, и по форме и являются. И, должен признать, часто получаю истинное наслаждение.
Особенно мне нравится наполовину самодеятельная, но на другую половину весьма профессиональная игра наших патентованных прозападников. Точнее сказать, подзападников.
Да, когда, как например, сегодня (спектакль с «химической атакой на мирных жителей Восточной Гуты»), на стол и на экран выкладываются очевидные доказательства лжи их западных кумиров, эти актёры начинают что-то невнятно бормотать, отводить глаза, вяло жестикулировать, несмешно шутить и вообще, как принято говорить, впадать в несознанку.
Но зато высший творческий экстаз, по моим наблюдениям, настигает их в двух случаях.
Во-первых, когда Запад начинает обличать России в каком-нибудь «провале», а ещё лучше в «преступлении». Это мы видели совсем недавно на примере «отравления Скрипалей» и уже упомянутой «химической атаки в Восточной Гуте». Обличительные речи, достойные уст Трюхана, и праведный гнев, который совершенно искренне их охватывает и гениально (на уровне Ковтуна) исполняется, перемежаются искромётными шутками, едким сарказмом, энергичной жестикуляцией, выразительной мимикой и потрясающими политическими открытиями, которым бы и сам Макиавелли позавидовал.
Во-вторых, в том случае, когда Кремль осмеливается сделать что-то вопреки воле Запада или в ответ на какую-нибудь, что мелкую, что грандиозную западную же (польскую, украинскую тож), пакость, направленную против России.
Гениально исполняемый праведный гнев, местами переходящий в высокохудожественную истерику, охватывает наших подзападников и в этом случае. Но к этому ещё добавляются либо высоко лирическая, либо глубоко патетическая мелодия скорби по судьбам простых граждан России, и так-то страдающим под гнётом российской власти, а теперь – после циничного ответа Кремля на западные санкции – и вовсе пойдёт по миру.
Как раз такое мы тоже видели сегодня, причём сплошь во всех политток-шоу и, как правило, в исполнении одних и тех же актёров.
Надо признать, что сегодня почти все играли на высшем пределе гениальности и, как любят выражаться нынешние театральные актёры, на разрыв аорты. Так и казалось, что некоторые из них, если простые граждане России не станут немедленно счастливы или если Госдума хотя бы не отзовёт свой законопроект об антисанкциях, прямо в студии выпьют склянку крысиного яда или даже сами возьмутся за измазанную «Новичком» ручку двери.
Как зритель – я был в восторге! Я аплодировал, кричал «Браво!» и «Брависсимо!» и даже, благо был дома, выпил за их талант, здоровье и успех пару бокалов коньяку.
Причём, заметьте, и на этом я заканчиваю свою восторженную рецензию, налицо серьёзный как профессиональный, так и политический рост этих актёров. Если четыре года назад они были в основном исполнены гнева и только по поводу того, что лично их лишают хамона и пармезана, то теперь гнев их перемежается скорбью, но скорбью не о своей судьбе и о своём меню, а о судьбе и рационе питания народа.
«С думой о народе» назвал я свою рецензию. И не просто так, а именно потому, что самое большое и истинное художественное удовольствие доставляет мне именно дума о народе, когда я вижу её на лице наших подзападников. Самому хочется заплакать праведными и чистыми слезами…
МГУ

Из Прибалтики -- в Высшую школу телевидения МГУ!

Сегодня почти пять часов подряд проводил собеседование по скайпу с выпускниками школ из стран Прибалтики, которые выразили желание учиться в Высшей школе телевидения МГУ. Всего таких кандидатов было около пятидесяти, но нужные документы к сегодняшнему дню сумели предоставить больше половины из них. Поговорил со всеми, кто ответил на вызов. Это чуть больше 20 человек. А мест (напоминаю, это бесплатное обучение) – 7.
Есть те, кто мне очень понравился. Завтра-послезавтра определимся окончательно.
Теперь о претензиях, которые поступили от родителей некоторых выпускников из этих стран. Дескать, почему вы принимаете на бесплатное обучение на ваш факультет тех, кто является гражданами Латвии, Литвы и Эстонии, или тех, кто имеет статус «неграждан»? А не принимаете тех, кто имеет гражданство России?
Причём некоторые высказывают такие претензии в, мягко говоря, не совсем дипломатичной форме, упрекая Россию в том, что она отдаёт предпочтение не своим гражданам.
Я понимаю чувства родителей, но всё-таки взрослые люди должны бы, прежде чем выдвигать упрёки и обвинения, разобраться в сути дела.
В своём сообщении о готовности в этом году принять для бесплатного обучения в Высшей школе телевидения МГУ имени М.В. Ломоносова 7 человек из Латвии, Литвы и Эстонии, я указал, что эта программа предназначена именно и конкретно для российских соотечественников (в данном случае – из этих трёх стран), то есть для тех, кто не имеет российское гражданство. То есть это специально финансируемая государственная программа поддержки соотечественников. И именно в рамках этой программы руководство Московского государственного университета выделило в этом году 7 мест нашему факультету. Как в прошлом году, о чём я тоже писал, такие места были выделены соотечественникам из стран Центральной Азии и Казахстана. И мы приняли в прошлом году 7 выпускников из Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана.
Университет и наш факультет по закону не имеют право принимать для обучения по этой программе граждан других государств.
Те, кто живёт за рубежом, имея гражданство России, могут поступать в МГУ, в том числе и на наш факультет, в том числе и на имеющиеся бюджетные места (бесплатное обучение), на тех же условиях, что и все остальные граждане России. Так же, например, как приезжают (прилетают) к нам поступать молодые люди из Владивостока, с Камчатки, с Сахалина. А это подальше, чем Латвия или Эстония. Гораздо дальше.
Так что ни Россию, ни Московский университет, ни наш факультет упрекать здесь не в чем.
Надеюсь, что Центральная приёмная комиссия МГУ утвердит список абитуриентов-соотечественников, отобранных в этом году нашим факультетом. И 1 сентября они приступят к занятиям в Высшей школе телевидения МГУ.
Надеюсь также, что и в следующем году ректорат МГУ выделит нам в рамках этой программы соответствующее количество бюджетных мест. И мы пригласим для учёбы у нас молодых соотечественников ещё из одной части постсоветского пространства. Готовьтесь!

Киноверсия "Анны Карениной" Карена Шахназарова замечательна

Вернулся с премьеры киноверсии (2 часа) "Анны Карениной. История Вронского" Карена Шахназарова. Очень понравилось. Прямо как советские киноэкранизации литературной классики 50-70-х годов (конечно, с поправкой на модную сегодня метафизику). Ярко, динамично (ни минуты не было скучно), отличная режиссура и отличная игра актёров (в принципе, мне все понравились, в том числе и те, что в телесериале выглядели неубедительно).
Финальные кадры (Японская война, яркие взрывы и прочие спецэффекты), на мой взгляд, слишком прямолинейны как метафора. Дескать, в этом поколении рухнула семья, значит в следующем рухнет и мир. Ведь и Троянская война началась из-за женщины (измена, распад семьи), однако мир до сих пор жив, хотя и постоянно воюет.
Но и эта вересаевская прививка моралисту Толстому сделана режиссёрски вполне логично.
Словом, мне очень понравилось. Так и сказал после просмотра Карену Георгиевичу: "Поздравляю! Отличный фильм уровня советской киноклассики!"

Задачка по приватизации. Дайте правильный ответ. И честный!

Допустим, госкомпания стоит 100 млрд. рублей и даёт чистой прибыли в год 1 млрд. рублей.
Правительство приняло решение её приватизировать, оставив контрольный пакет акций у государства.
Я покупаю 10 процентов акций, то есть плачу 10 млрд. рублей. Это хорошо. Эти деньги укрепляют госбюджет 2016 года (нам так говорят).
Получив 10 процентов акций, я могу рассчитывать на 10 процентов от прибыли, то есть на 100 млн. рублей в год.
Значит, если госкомпания будет работать так же, как и работала, то через 100 (сто) лет я верну свой миллиард, и только на 101 год начну получать собственно прибыль. Через 100 лет!
Почему эта госкомпания начнёт работать лучше, не совсем понятно, но, допустим, начала – в 2 раза лучше. Тогда я начну получать прибыль от потраченных 10 млрд. через 50 лет!
Но если компания вдруг (а вдруг!) начнёт работать хуже, и окажется с убытками, то я – как акционер – буду гасить их на 10 процентов? Почему-то у меня сомнения. Зачем мне это нужно? И чтобы застраховаться от этого я, во-первых, приложу все усилия, чтобы все убытки компании покрывал госбюджет. Тем более, что у государства контрольный пакет акций, а, кроме того, у него денег больше, чем у меня. Да и не для того же я покупал акции этой компании, чтобы, уже потеряв 10 млрд. рублей, ещё и каждый год оплачивать по 10 процентов её убытков.
Во-вторых, я могу потребовать для своей дочки пост какого-нибудь вице-президента с окладом 100 млн. рублей в год – это всего-то по 8,5 млн. рублей в месяц, гроши. Так, во всяком случае, мне хоть как-то понятно, зачем я купил акций аж на 10 млрд.
Или я попрошу, когда госкомпания, чтобы освободиться от «непрофильных активов», будет продавать разные там здания, продала одно-два (желательно, в центре Москвы) – моей фирме. Тогда опять же понятно, зачем я потратил целых 10 млрд. рублей, фактически потеряв их на 100 лет.
Ведь если я просто положу 10 млрд. рублей в банк, то, не теряя их, буду получать сразу же и каждый год по 7-10 процентов, то есть уже на второй год (и во все последующие) – по 0,7-1 млрд. рублей без всяких забот.
Ну и так далее…
Вопрос 1: какая выгода (кроме разового получения 10 млрд. рублей) от всего этого государству?
Вопрос 2: зачем мне тратить 10 млрд. рублей, покупая акции этой госкомпании?
Вопрос 3: не является ли всё это (я явно себе в ущерб покупаю 10 процентов акций госкомпании) прикрытием какой-то другой «операции», о содержании которой налогоплательщики могут только догадываться?
Вопрос 4: может, я вообще ничего не понимаю в экономике, и мне нужно срочно бежать со своими 10 млрд. покупать 10 процентов акций этой компании, что и сделают современные продвинутые и отлично рыночно подкованные бизнесмены?
Прошу кратко, ясно и конкретно ответить на мои (профана в рыночной экономике) вопросы специалистов. Желательно из Минэкономразвития и иных соответствующих министреств. Или хотя бы тех, кто вообще во всём этом разбирается.
Если не ответят, то я буду считать, что меня, гражданина России и добросовестного налогоплательщика, нагло и грубо обманывают. Собственно, я уже так считаю. Но желаю удостовериться, что я неправ.
Эмоции

Что есть театр как искусство? Размышления во время спектакля...

Вернулся из театра Сатиры, где прошло заключительное представление фестиваля спектаклей по пьесам Юрия Полякова. Между прочим, очень плодовитого драматурга, а возможно, и самого плодовитого в современной России.
Это был спектакль "Хомо эректус" - театральное действие, начинающееся как фарс, переходящий затем в сатиру, трансформирующуюся к концу спектакля в драму.
Зал смеялся и аплодировал. Московские театральные критики, насколько мне известно, этот спектакль не жалуют.
Вот я смотрел и думал: так что всё-таки является настоящим театром? То, что нравится массовому зрителю, но от чего воротят нос театральные критики? Или то, от чего в восторге театральные критики, но что вызывает скуку у зрителей или их возмущение?
Казалось бы, ответ ясен. То, что приводит в равный восторг и зрителей, и критиков. А ещё и коллег-драматургов и коллег-режиссёров.
Между прочим, такие спектакли бывают. Но редко.
А всё остальное - это театр, но не искусство?
Так и не найдя (для себя) внятного ответа, я отправился на фуршет... Там я просто болтал с разными людьми, включая драматурга, режиссёра и артистов. И это - тоже театр.
Светлый

Как относиться к цивилизационному наследию СССР (ч. 1)

Виталий Третьяков: «Советский опыт, советский строй надо воспринимать как величайшие цивилизационные ценности»

Интервью декана Высшей школы телевидения МГУ имени М.В. Ломоносова Виталия Товиевича Третьякова первому заместителю главного редактора альманаха «Развитие и экономика» Дмитрию Андрееву

– Виталий Товиевич, в настоящее время вы являетесь одним из немногих – я бы даже сказал, что совсем немногих, буквально считанных, – известных и, как сейчас говорят, медийно узнаваемых мыслителей, которые чрезвычайно положительно, без всяких оговорок типа «с одной стороны – но с другой стороны» относятся к советскому прошлому нашей страны. Вы много раз выступали с этой позиции в печатных и электронных СМИ, в своем блоге, но, как правило, в связи с конкретными темами – Великая Победа, Сталин, Советский Союз в системе международных отношений и так далее. Поэтому я хотел бы, чтобы мы во время нашей беседы попробовали взглянуть на советское прошлое, советский опыт как на некий целостный феномен, не углубляясь при этом в какие-то отдельные его аспекты. Я знаю, что в уже изданных частях ваших воспоминаний вы в той или иной степени несколько раз размышляли об эпохе, в которую вы родились и выросли, именно как о некоем цельном периоде, нуждающемся в комплексном, а не дискретном рассмотрении. Так что замысел сегодняшнего интервью вполне соответствует этому вашему пожеланию.

– Говоря о советском опыте, я исхожу из нескольких, как мне кажется, фундаментальных, то есть объективных – но таких объективных, которые свою объективность сохраняют на протяжении не трех лет, а, как минимум, десятилетий, а то и столетий, – исторических законов. Таких законов, которые я одновременно воспринимаю и как ценности – во всяком случае, как ценности для себя самого. Потому что я убежден в том, что если некий исторический закон подтверждается на протяжении длительного времени – как я сказал, в течение десятилетий или тем более веков, – то значит, жизнь устроена именно в соответствии с этим законом, значит, он абсолютно точный и правильный. А следовательно, мы – как имеющие непосредственное отношение к жизни, организованной по такому закону, – не можем не воспринимать его как ценность. Вот почему я сказал, что для меня эти базовые исторические законы являются одновременно и законами как таковыми – причем непреложными законами, – и ценностями. Да, тебе в твоей жизни что-то может не нравиться, ты можешь чему-то сопротивляться – но только не этим фундаментальным законам, потому что в противном случае ты идешь против самой жизни – и своей собственной, и своего народа, и своей страны. И если я воспринимаю как абсолютные ценности свой народ, свою страну, а также народы, проживающие за пределами официальных государственных границ современной России, на пространстве, которое сейчас называют Русским миром, а я бы скорее назвал Большой Россией, и при этом не испытываю никакого желания переехать отсюда в Америку, Европу или куда-либо еще, то я тем более просто обязан беречь эти ценности как нечто самое сокровенное, как часть самого себя. Поскольку если этой части, этого основания моей жизни не будет, то и меня самого тоже не будет. Напрашивающаяся аналогия тут – с литературой. Если бы я знал, скажем, французский язык так же, как русский, то есть мог бы чувствовать то, что чувствует носитель языка, мог бы думать на этом языке, то тогда для меня, наверное, русская литература и французская литература были бы одинаково равновеликими… Нет, они и так для меня равновелики. Я неоднократно говорил, что, на мой взгляд, существуют пять великих европейских литератур – французская, немецкая, итальянская, английская с американским ответвлением и, наконец, русская, которая позже других возникла – если не воспринимать американскую отдельно от английской. Ну, может быть, шестая великая литература – испанская. Вот и всё. Попробуй ворваться в этот круг избранных – не получится. Именно целой литературой, национальной литературной традицией ворваться – я не говорю про отдельных писателей, принадлежащих по своему происхождению к другим народам. По своей мощи эти литературы для меня равновелики. Но только в русской литературе я чувствую себя как дома. Для меня Григорий Печорин, Андрей Болконский, Наташа Ростова, Мастер и Маргарита, Макар Нагульнов, Григорий Мелехов, шукшинские герои – это всё реальные люди из моей жизни, которых я хорошо знаю, понимаю и чувствую, с которыми могу общаться. Такое ощущение, что я со всеми ними за руку здоровался. И вот точно то же самое представляет для меня моя страна, под которой я понимаю – подчеркиваю это еще раз – не только Российскую Федерацию, но и Большую Россию.

– Виталий Товиевич, вы, видимо, очень основательно, с длинным вступлением подходите к разговору о советском опыте. Извините, пожалуйста, что я вас прерываю, но я боюсь, что мы можем отклониться слишком далеко в сторону от главной темы интервью…

– Не беспокойтесь, я прекрасно помню эту главную тему и просто, как вы верно заметили, подхожу к ней издалека… Так вот, в эпохи революционных потрясений и сломов – а последней такой эпохой на нашей памяти было время конца 80-х – начала 90-х – обычно кажется, что всё окружающее настолько плохо, что ничего кроме полного или почти полного уничтожения не заслуживает. А если ты человек пишущий и думающий, то для тебя все эти революционные потрясения являются еще и интеллектуальной ценностью. Да потом революция захватывает не только интеллектуалов, но и вообще всё общество в целом. Люди впадают в романтический настрой: вот сейчас наступит время нового мира, который будет во всех отношениях лучше мира старого, прежнего. И если брать нашу последнюю революцию, произошедшую четверть века назад, то тогда таким чаемым, желанным новым миром представлялась демократия на западный манер. Подобные наплывы революционно-романтических мечтаний – это не что иное, как периоды умственных помутнений, когда сознание становится каким-то однобоким, дефектным. И когда революционный угар проходит, наступает отрезвление и сознание восстанавливает свою полноту, то оказывается, что новый мир, пришедший на смену старому миру, в значительной степени не только не соответствует тем идеалам и тем лозунгам, которые были начертаны на революционных знаменах, но и часто не вызывает даже житейского, бытийного, повседневного удовлетворения. И такое протрезвление действительно очень напоминает состояние похмелья, когда подчас даже не понимаешь и элементарно не помнишь – как, что и главное зачем произошло. Причем это ощущение возникает даже у тех, кто обладает определенными способностями, которые – как может показаться – более заметны, нежели у других. Некоторую растерянность испытывают порой и те, кому удается вписаться в новые реалии, у кого всё более или менее складывается, кто себя нашел – или вот-вот найдет. Просто все эти люди, прежде ратовавшие за слом старого мира или даже сами его активно уничтожавшие, вдруг начинают обнаруживать вокруг себя трущобы, нищих в огромном количестве – которых раньше не было, разные финансовые клоаки. Можно, конечно, попытаться от всего этого отгородиться большими деньгами – как высоким забором, но и в этом случае рано или поздно, но непременно приходит ощущение, что ты находишься в тюрьме – пусть благоустроенной и комфортной, но вместе с тем в самой настоящей тюрьме, из которой не так-то просто выйти. Но вместе с тем, начиная понимать, что всё происходит далеко не так, как предполагалось, и новый мир на самом деле не настолько радужный, каким его видели в момент революционного натиска на старый мир и в ходе активной фазы уничтожения этого старого мира, люди боятся признаться даже самим себе в том, что совершили фатальную ошибку, и продолжают заниматься тем, что Ленин метко называл «политической трескотней», то есть оправдывать разрастающийся разрыв между революционными лозунгами и постреволюционной действительностью, покрывать многие собственные неблаговидные поступки, ссылаясь на, так сказать, «революционную необходимость» или «революционную целесообразность», закрывать глаза на то, что демократия – это отнюдь не самое справедливое государственное устройство и даже не волеизъявление большинства, а всего-навсего отражение некоего ситуативного консенсуса интересов сильных мира сего. И с определенного момента я стал отчетливо понимать, что все эти специфические особенности постреволюционного поведения один к одному проявляются в России 90-х. Чем больше назревало проблем и чем серьезнее они оказывались, тем исступленнее становились попытки вместо конструктивной работы заниматься охаиванием советского прошлого: дескать, тогда было еще хуже. И чем больше люди, особенно из известных – а в силу жизненных обстоятельств многих из известных я знаю лично, – начинали говорить, как в Советском Союзе всё было плохо, тем меньше я им верил. Потому что помнил эту советскую жизнь, адекватно сравнивал ее с жизнью постсоветской и ни на секунду не забывал, как эти новоявленные критики вели себя тогда, что говорили и писали – и что за это получали, и мне становилось понятно, чего стоят их теперешние анафемы «проклятому советскому режиму», как они его называли. Со временем такая «политическая трескотня» не то чтобы уменьшилась, но стала чуть менее оголтелой, хотя ее спекулятивность и абсурдность при этом ничуть не приутихли. Например, с какого-то времени повадились говорить, что России, Российскому государству, десять, пятнадцать, двадцать и так далее лет. Ну, сейчас – двадцать четыре года. То есть отталкиваются от 91-го года, как будто до того вообще ничего не было – никакой страны и никакого народа. Для меня же и для многих других абсолютно очевидно, что подобный взгляд не выдерживает никакой критики. Можно отсчитывать историю России с прихода Рюрика в 862-м, можно от крещения Руси при Владимире, можно – если в качестве критерия датировки брать дальнейший непрерывный суверенитет – с 1480-го, с падения ордынского ига. Но в любом случае – не с 91-го года! Советский Союз – то же самое государство, что и Российская империя, – страна стран. Эта страна стран на протяжении столетий была империей, оформившейся в результате своей экспансии на евразийском пространстве – а значит, точно так же, на тех же самых основаниях, что и другие европейские монархии. И после того как Россия перестала быть монархией, сильная и авторитарная власть осталась ее системообразующим началом. Очевидна преемственность и в идеологиях: нельзя отрицать того явного факта, что в коммунистическом мировоззрении много общего с православной и вообще с христианской этикой. Не в Советском Союзе Иисуса Христа назвали первым коммунистом, а намного раньше Октябрьской революции. Национальный архетип русского православного человека остался прежним – что при большевиках, что сейчас. И когда Россию пытаются реформировать на основе чуждых ее природе моделей, то всё идет наперекосяк не столько из-за злой воли тех, кто это затевает, хотя и она тоже вносит свою лепту, сколько по причине противоестественности таких моделей самой природе России, ее историческому естеству. Эти горе-реформаторы не понимают или не хотят понимать, что гнаться за какими-то передовыми образцами всего подряд и насаждать их в своей стране – в корне неправильно, что история – это не олимпийский вид спорта: кто быстрее добежит. Куда добежит-то? До собственного финиша? До конца своей цивилизации? Так еще надо подумать, а стоит ли торопиться, надо ли гнаться за народами, считающимися передовыми и прогрессивными, если эти народы сами себе ударными темпами роют могилы? Может, лучше не торопиться и спокойно со стороны смотреть, как Запад мчится к собственному концу, а самим стараться растянуть свою жизнь на как можно более длительный исторический срок? Несмотря на то что сейчас слово «скрепы» вызывает у кого-то истерический смех, у кого-то – саркастический смех, у кого-то – просто лютую ненависть, то, что это слово обозначает – а именно, неизменные, трансисторические и трансвременные основы культуры, – действительно, на самом деле существует. И среди этих скреп, безусловно, есть и православие – как основа ментальности русского сообщества, Русского мира, соответствующие политические организмы которых постоянно воспроизводятся в нашей стране и всякий раз несут в себе больше авторитаризма, чем демократизма и больше иерархичности, чем начал самоорганизации – иначе ведь на этом гигантском пространстве и не получится. И для меня самоценен каждый этап истории нашей страны, нашего общества. Я могу дать объективное историческое обоснование действиям людей – независимо от того, оценивают ли их сегодня, в настоящий момент позитивно или негативно. Все эти кровавые, катастрофические коллизии – разломы, войны, революции и сопутствующие им смертоубийства – являются объективно неизбежными. Констатация неизбежности не оправдывает их – но объясняет. Нет в мире идеальной страны, которая долгое время существовала бы, не переживая таких коллизий. А если к тому же принять во внимание масштаб России, то еще неизвестно, кому в нашем мире нужно каяться за совершенные преступления, за кем их числится больше и у кого они изощреннее и кровавее. Возьмем наших «мастеров» в кавычках, которые в 91-м году без всяких репрессий и ГУЛАГов обеспечили, по их словам, «безболезненный» и «бескровный» транзит от «советского несчастья» к «демократическому рыночному счастью». Но «бескровность» 91-го – это иллюзия, потому что при распаде Советского Союза кровь проливалась не в центре, а по окраинам. И сколько ее пролилось! Кто-нибудь и когда-нибудь подсчитывал, сколько погибло в гражданской войне в Таджикистане русских и самих таджиков? Или в Узбекистане? Или в Киргизии, которую несколько раз трясло – и уже не в 90-е, а позже? Или в Приднестровье? Или в Карабахе? А то, что происходит в Донбассе, – разве это не запоздалый отголосок гибели СССР? Да на этом фоне обвинения Сталина блекнут и теряют свой пафос. Из, скажем, ста обвинений в адрес вождя девяносто пять в самую пору дезавуировать, поскольку иные постсоветские вожди пролили не меньше – если не больше – крови.

– То есть вы считаете советский период органичной частью нашей более чем тысячелетней истории – частью, которая так же, как и досоветский с постсоветским этапами, подчиняется каким-то общим закономерностям развития, свойственным нашей цивилизации?

– Я неоднократно говорил и писал, что внутри европейско-христианской цивилизации четко просматриваются три составные части: собственно европейская, или западноевропейская, самая молодая – североамериканская, выделившаяся из западноевропейской, и восточноевропейская – так или иначе организуемая Россией или сопрягающаяся с ней, Российский Союз – под разными названиями. Когда-то эта цивилизация была единым организмом. Затем она разделилась на две части – Западную Европу и Восточную Европу. Обе части бурно развивались, занимались экспансией, осваивали внешний мир. Западные европейцы делали это более жестко, восточные – значительно мягче. Серьезные ученые на конкретных фактах могут показать, что в результате экспансии русской цивилизации ни один народ не погиб, не исчез, чего не скажешь о западноевропейском колониализме и уж тем более о молодом и резвом колониализме североамериканском, практически полностью уничтожившем индейцев. А ведь исторически этот североамериканский колониализм был совсем недавно – не в эпоху крестовых походов. Еще одна важная особенность восточноевропейской – или русской – цивилизации: она никогда не вела религиозных войн. Мы просто несли христианскую цивилизацию за Урал, в Сибирь – до Тихого океана, в Среднюю Азию. И делали это не в виде насаждения православия, а путем приобщения местного населения к европейским ценностям, прежде всего – культуре. Поэтому естественно, что главенствующая роль в восточноевропейской цивилизации принадлежит России, русским. Не поляки же с чехами осуществляли эту цивилизаторскую миссию на северо-восточных, восточных и юго-восточных пространствах и оконечностях Евразии. Не болгары же дошли до Тихого океана, а русские. И если мы веками выполняли миссию по распространению европейских культурных ценностей на большей территории Евразии и до сих пор эту самую миссию продолжаем, то значит, в этом есть особый смысл, заложенный Богом и объективным ходом истории, вытекающий из физической истории земного шара и уже потом перешедший в человеческое и в социальное измерения. Или, может быть, где-то возникла новая цивилизация, которая взяла на себя эту же миссию? Где-то забил ее источник, возник цивилизационный центр? Нет, мы видим то же самое цивилизационное лоскутное одеяло, которое существовало и раньше. В крайнем случае, у той или иной цивилизации как бы открывается второе дыхание. Например, существовала когда-то персидская цивилизация, которая, в свою очередь, наследовала еще более древним цивилизациям. А сейчас персидская цивилизация воплощается в Иране – современной мощной региональной державе. Османская цивилизация, некогда державшая в страже всю Европу, уж точно – Восточную Европу, хотя и специфическим образом, путем фактического отрицания, но тем не менее всё же сохранилась в нынешней Турции. Иберийская цивилизация перешагнула через Атлантический океан, и сейчас ее основной плацдарм не в Европе, а в Латинской Америке. Словом, человеческие цивилизации в своих основах, каркасах сложились не в момент подписания Хельсинкского акта или создания ООН, не во Вторую мировую и не в Первую мировую, не при Наполеоне и не в эпоху Великих географических открытий, а гораздо раньше. И цивилизационные различия до сих пор сохраняются, а значит, остаются основания и для провоцируемых ими конфликтов. В результате этих конфликтов происходит какая-то сшибка интересов различных цивилизаций, их взаимная притирка. Границы между цивилизациями пульсируют и двигаются то в одну, то в другую сторону – но при этом всё же не на гигантские расстояния, так как в целом цивилизационные ареалы – вещь довольно устойчивая. То же самое можно сказать и об ареале русской цивилизации. Этот ареал, его границы и его пространство – безусловные глобальные ценности, которые нельзя уничтожить, ибо в противном случае нарушится планетарный баланс сил. Пытаться уничтожить русскую цивилизацию – это значит покушаться на мироустройство, созданное не в прошлом веке, а Творцом, Промыслом, каким-то алгоритмом, заложенным еще Большим взрывом бог знает когда. Да это и невозможно, не получится, потому что на такой шаг ни у кого элементарно не хватит сил. И к тому же даже в своем замысле, в своей потенции разрушение русской цивилизации представляется дурным, безумным, самоубийственным. Ну, хорошо – ты разрушишь русскую цивилизацию. А что ты создашь на ее месте? И какие процессы начнутся на планете, если вдруг русская цивилизация как держательница основной территории Евразии куда-то исчезнет? Да эти процессы в первую очередь сметут самого разрушителя. Лоскутное одеяло цивилизаций, о котором я говорил, начнет рассыпаться. Иными словами, наступит общепланетарная катастрофа сродни Всемирному потому. На месте русской цивилизации возникнет воронка, в которую затянет все остальные цивилизации. Поэтому всё что имеет отношение к организационным формам этой цивилизации – государственное устройство, общественные взаимодействия, культурные основания – это абсолютная, безусловная и непреходящая общепланетарная ценность. И на этом фоне меня вообще не интересует, что в России никогда не было и до сих пор нет гражданского общества по западному стандарту. А потом – почему это не было? По западному стандарту – не было, не спорю. Но вообще гражданское общество само по себе было, и оно решало собственные проблемы, управляло своими членами не по формальным писаным законам, которые на данный момент являются основными и официальными, а путем свободного взаимодействия, предписывающего определенные поведенческие стереотипы. Да, получается, что такое гражданское общество не подпадает под четкие западные критерии. Да, возможно, такое гражданское общество находится в иных, нежели на Западе, отношениях с государственной волей и вообще с государственной конструкцией. Но сказать, что его не было вовсе или что оно было плохим на всех этапах своего существования и остается таким до сих пор, – это, во-первых, антинаучно, а во-вторых, крайне спекулятивно и тенденциозно. Просто Запад подверстывает всех остальных под собственную модель развития и выносит на основании такого сравнения вердикты о полноценности или неполноценности. Отсюда, кстати, возникло и незаметно внедрилось в общественное сознание понятие «цивилизованные страны». Абсурдное само по себе понятие, если не отказывать в праве на существование другому понятию – «человеческая цивилизация». Элементарный здравый подсказывает, что эти понятия – взаимоисключающие. Если мы признаем наличие, существование человеческой цивилизации, то какие внутри нее могут быть разделения на «цивилизованные» и «нецивилизованные» страны и народы?.. В общем, здесь я заканчиваю вступление к теме, которое сильно затянулось, и перехожу к СССР. Советский Союз – это никакой не тупик, а прыжок вперед, масштабный эксперимент по созданию общества, построенного по принципам коммунистической идеологии, родившейся вовсе не в России, а на Западе. Сама задумка, сам замысел коммунизма, его конечная цель и предназначение – построение рая на земле – были под стать породившей их эпохе абсолютной, неколебимой веры в научно-технический прогресс, способный – наконец-то! – навести порядок и в сфере общественных отношений. Понятно, что затея техническими и научными изобретениями исправлять души людей и несправедливости общественного устройства – изначально утопична, что она обречена на провал. Но не надо забывать, что эта утопия разрабатывалась в интересах всего человечества, всей человеческой цивилизации. Предположим, некий прыгун задался целью прыгнуть выше всех остальных. Первый раз прыгнул – не получилось. Второй раз – снова не получилось. А на третий раз удалось, и он стал так каждый день прыгать выше других, вкладывая в прыжки все свои силы, и в конце концов обессилел, упал и разбился. Но за что его воспринимать как исчадие ада? Другие тянулись за этим прыгуном, сначала уступали ему – брали меньшую высоту, – а потом один за другим и его рекорд побили. Но о них ни слова плохого не говорят – весь ушат клеветы на первого, к тому же уже мертвого, прыгуна. Почему? Потому что другие не рискнули стать первопроходцами? Потому что он решил принести себя в жертву – чтобы других своим примером научить брать эту высоту? Причем принести в жертву себя коллективного, соборного: советский строй – это же целый организм со своими элитами, своим сложносоставным обществом, которое управлялось самыми разными технологиями – иерархическими и сетевыми, авторитарными и демократическими.

– Виталий Товиевич, только сейчас до конца понял, зачем вам потребовалась такая долгая разгонка к нашей основной теме. Готовясь к беседе, я предполагал, что вы, видимо, станете говорить о каких-то принципах, моделях развития, но при этом не будете слишком отклоняться от практических примеров из советской эпохи. То есть мне представлялось, что схематически ваши размышления будут строиться так: пример, пример, пример – обобщение – актуализация в контексте сегодняшней повестки. Вы же предпочли гораздо более фундаментальный подход – фактически выстроили свои рассуждения в виде треугольника, в котором каждая вершина замыкается на две другие. Эти вершины – исторические законы, цивилизация или цивилизации, ценности. Причем, как я понимаю, треугольник равнобедренный, в котором главный угол – вершинный – это ценности.

– Верно. Советский опыт, советский строй надо воспринимать как величайшие цивилизационные ценности. Именно так и только так. Я убежден в этом, это мое кредо, если хотите. И тогда всё сразу встает на свои места: весь исторический опыт моей страны без какого бы то ни было исключения является глобальной ценностью. Одной из пяти аналогичных глобальных цивилизационных ценностей наряду с исламской, индуистской, китайско-конфуцианской цивилизациями и наряду со своей второй половинкой – католическо-протестантской частью европейской христианской цивилизации. Не одной среди двухсот или ста и даже не одной из двадцати, а одной из пяти системообразующих ценностей мирового цивилизационного каркаса. И если именно так воспринимать Россию, ощущать ее, то как же можно говорить о том, что в ней что-то отвратительно, что многое нужно изменить, привести в соответствие с какими-то чужими и чуждыми ей цивилизационными образцами, пусть и кажущимися лучшими? Лучшее вообще может восприниматься как лучшее только на фоне чего-то иного, другого, воспринимаемого как худшее. То есть кем-то так воспринимаемого, а кем-то воспринимаемого противоположным образом – худшее как лучшее, а лучшее как худшее. А как же тогда быть с разнообразием мира, с его, как говорил Леонтьев, «цветущей сложностью», если всё окажется только лучшим? Каким образом в таком случае получится вычленить худшее, подлежащее уничтожению по причине его несовершенства? Поэтому когда обозреваешь современные политические реалии, то неизбежно приходишь к выводу, что поголовная демократия и есть демократический тоталитаризм, или тотальная демократия, причем сами словосочетания «тотальная демократия», «тоталитарная демократия» в конечном итоге подавляют, уничтожают смысл демократии, выворачивают демократию наизнанку. А уж о каком-то разнообразии и подавно не может быть речи. С определенного момента мне это стало ясно. Я не претендую на авторство этих терминов. Наверное, я их у кого-то заимствовал, но я, в конце концов, не ученый и не обязан следить за каждой цитатой, проверять, кто ее впервые произнес, и тут же давать ссылку – мол, это я не сам придумал… Получается абсурд. В обычной повседневной жизни люди обычно восхищаются букетом, составленным из разных цветов. Но когда приходят в политику, тут же начинают смотреть на вещи противоположным образом и говорят: «А здесь все цветы должны быть однотипными, и только цветом они могут отличаться друг от друга. Например, все розы – красные, желтые, пусть даже черные, – но только розы». Почему же вы тогда не уничтожаете все остальные цветы – за пределами политики, в реальной жизни? Наверное, потому что понимаете, что если всё, кроме роз, уничтожите, то и роз никаких не будет? Иначе говоря, благодаря накоплению неких знаний, пусть и хаотичных, благодаря жизненному опыту, в том числе политическому – собственному, моей страны, – поскольку в некий политический слой я вхожу, хотя и своеобразно, однобоко, не с самого верха, я просто начал ценить то, что, на мой взгляд, не ценить нельзя в силу его фундаментальности. А дальше всё объясняется и складывается автоматически, само собой. Действия всех субъектов политического процесса, социально-экономического процесса, культурного процесса я начинаю оценивать с позиции очень простого критерия: если кто-то заявляет, что он разрушит всё плохое, что было в Советском Союзе, и вместо этого плохого создаст нечто новое и хорошее, то я ему не верю, исходя из своего жизненного и политического опыта. Я понимаю, что этого человека нужно бояться. И еще хорошо, если он это говорит и делает по недомыслию. А то ведь, может, и по злой воле или по специальному заданию от конкурирующего с нами центра. Это никакая не конспирология, а реальность, вся история состоит из заговоров. Только недалекие люди могут утверждать, что история – это последовательное развитие гражданского общества, которому какие-то там государства периодически мешали нормально жить, функционировать и расцветать. К тому же я своими глазами видел, как разные реформаторы доводили дело до катастрофы, делали ситуацию намного, неизмеримо хуже, чем она была до предпринятых ими реформ. И на таком фоне мое отношение к большевикам, которое в свое время – по понятным причинам, во многом в соответствии с общим перестроечным настроем – становилось всё более и более критическим, начало меняться в обратную сторону.

– Виталий Товиевич, сегодня, как я сказал в самом начале беседы, вас считают одним из апологетов советского прошлого – ну, я говорю упрощенно, не будем вдаваться в оценочные нюансы, речь в данном случае не об этом. И в связи с этим у меня к вам вопрос: с какого момента ваше отношение к советской эпохе снова стало преимущественно позитивным? Когда вы только что сказали, что под воздействием «перестроечного настроя» у вас нарастало критическое отношение к советскому прошлому, я понял, что вы имели в виду вашу работу в «Московских новостях» под началом Егора Яковлева, о чем вы так подробно рассказали в своем первом интервью нашему изданию два с половиной года назад. Потом вы более десяти лет руководили «Независимой газетой» и первое время в своих редакторских колонках преимущественно анализировали текущую конъюнктуру. Но под конец вашей работы в «Независимой газете», уже при Путине, вы действительно стали уделять много внимания советскому опыту, причем выставляя этот опыт именно в положительном свете. Так вот, я спрашиваю: когда именно у вас произошла эта реверсивная переоценка? В вашей известной статье «Сталин – это наше всё. Русское реформаторство как диктатура», приуроченной к круглой дате со дня рождения Сталина и опубликованной в «Независимой газете» 22 декабря 1999 года, вы уже говорите о наследии СССР как о безусловной ценности и даже как о своего рода оптической системе, через которую смотрите на современную вам Россию. Готовясь к интервью, я выписал небольшой фрагмент этой статьи, который сейчас прочитаю: «Просвещенный чекист Владимир Путин, просвещенный жестокий реформатор Анатолий Чубайс, просвещенный олигарх Борис Березовский – вот три лика Сталина сегодня. Сталина как квинтэссенции русского прагматизма и квинтэссенции русского реформаторства, жестокого, бесчеловечного, насильственного. Редко эффективного, чаще – неудачного». Возвращаюсь к своему вопросу: я правильно понимаю, что вы изменили свое отношение к советскому периоду примерно в то время – в конце 90-х?

– Я не сказал бы, что в конце 90-х. Наверное, несколько раньше. Во всяком случае, в течение второго ельцинского срока мое отношение к коммунистическому наследию и его значению было уже во многом прежним, доперестроечным. Что касается упомянутой вами статьи, то и после ее публикации я продолжал развивать в том же направлении приведенную в ней оценку названных лиц, во многом опираясь на собственный опыт общения с ними. Да и не только с ними. А такого опыта к рубежу веков у меня было достаточно. И я неоднократно писал, что ничуть не сомневаюсь в том, как повели бы себя все эти рыночники и реформаторы, окажись они в ситуации Гражданской войны или 20-х годов. Точно так же, как и большевики, ходили бы с маузерами, сажали бы в тюрьмы и стреляли бы своих врагов, создавали бы лагеря. Потому что на поверку всегда оказывается, что врагов на самом деле гораздо больше, чем виделось на первых порах, что тюрем не хватает. А потому действовать надо безжалостно, безо всякой там щепетильности, не думая ни о каких правах человека. То есть вели бы себя по-большевистски. И подтверждений тому я нахожу массу, особенно в той сфере, в которой работаю последние семь лет. Я имею в виду систему высшего образования. Точнее – реформу высшего образования. Здесь происходит всё то же самое, о чем я сказал. Для кого-то реформирование высшей школы превратилось в выгодный бизнес. И уж точно в результате преобразований ничего хорошего не возникает. Положение дел, складывающееся в их результате, намного, неизмеримо хуже, чем было прежде, до начала реформирования. И потом я просто не могу понять, зачем резать курицу, несущую золотые яйца? Советская система образования, выросшая из системы образования, сложившейся в Российской империи, которая в свою очередь была в XVIII веке взята из Германии, действительно приносила золотые яйца – то есть формировала по-настоящему грамотных и образованных людей, специалистов своего дела. И являлась в своем роде уникальной. И вот так взять это уникальное и уничтожить только лишь потому, что оно, видите ли, советское, а взамен взять стандартное, подогнанное под западный шаблон! Я студенткам на этот счет привожу пример. Представьте себе, говорю я им, что у вас есть старое винтажное платье, украшенное настоящими драгоценными камнями. И вам говорят это платье выбросить, а вместо него в супермаркете купить ширпотреб. Вы всё это делаете, потом надеваете новое платье, идете в нем на вечеринку и видите, что там все в таких же платьях. И в итоге на вас никто не смотрит.
Светлый

Как относиться к цивилизационному наследию СССР? (ч. 3)

– Так, может быть, без зазора между действительностью и идеалом никак нельзя? Может быть, это своего рода инструмент управления: зазор можно увеличивать – а можно и уменьшать, варьировать им в зависимости от ситуации. Когда режим хочет более доверительных отношений с обществом, его риторика становится упрощенной, приближенной к обычной жизни. Когда же возникает надобность поиграть с обществом – а такое случается, причем нередко, мы это знаем на множестве примеров, – тогда, напротив, начинает больше обычного использоваться так называемый птичий язык. В советские времена этот птичий язык представлял собой схоластические чеканные формулировки партийных документов. В наше время он сводится к иным риторическим приемам – но сегодня не о них речь. Так все-таки, как вы считаете, такой зазор во вред или же иногда он может оказаться полезным?

– Да нет, тот зазор, о котором вы говорите, в советскую эпоху был чересчур большим. Взять хотя бы эту дурацкую фразу, ставшую знаменитой, хотя при этом и придуманную, потому что на самом деле сказано было иначе. Я имею вы виду выражение: «В СССР секса нет». И никто сейчас не вспоминает о том, что в ходе того самого телемоста Познера и Донахью было сказано, что в Советском Союзе не рекламируется секс. Но то, что это переиначенное и надуманное высказывание оказалось таким живучим, свидетельствует о том, что разрыв между официозом и здравым смыслом в советское время нарастал и становился более и более вопиющим. И мнение, что в Советском Союзе вообще всё было запрещено, держится до сих пор. Я постоянно говорю своим студентам, что не следует бездумно повторять чужие мысли о том, что было в Советском Союзе, а чего в нем не было, тем более что сами они тогда не жили. Я сейчас работаю над следующей частью своих воспоминаний. И я предполагаю поместить в нее выдержки из моих тогдашних дневников, которые у меня сохранились. Эти фрагменты будут, наверное, самыми интересными местами этой части в том числе и потому, что они – реальные исторические документы эпохи рубежа 60-х и 70-х и очень точно передают дух того времени. И по ним как по исключительно надежным историческим источникам можно судить, что тогда было, а чего не было. А зазор, про который вы спрашиваете, страшен тем, что он создавал обстановку лицемерия, стимулировал формирование двойной морали. С одной стороны, вся мощь советской пропагандистской машины была направлена на то, чтобы всячески утверждать тот самый идеал хорошего и правильного человека, о котором я говорил. Но с другой стороны, система как-то уж очень вяло и нерешительно сопротивлялась инокультурному влиянию, показывавшему жизнь отнюдь не в черно-белом цвете, как это делалось у нас. В 70-е годы мы, студенты, причем студенты не только гуманитарных, но и негуманитарных вузов, совершено свободно читали переводную западную литературу и хорошо в ней разбирались. Те же американцы в то же самое время кроме Солженицына и пары-тройки классиков никого и не знали из русских писателей, а мы разбирались в американской и вообще в западной литературе как в родной, она становилась нашей культурной повседневностью. Это всё было. Но был и разрыв, о котором мы с вами говорим, я это не отрицаю. Я просто за то, чтобы не оценивать то время упрощенно и одномерно. Или возьмем музыку. Говорят, что до войны цыганская музыка была запрещена. Не знаю, я тогда не жил. Но с самого раннего детства, то есть где-то с середины 50-х, я помню цыганские романсы, которые звучали по радио, цыганских исполнителей показывали по телевизору, их песни пели во время застолий. Да что там цыганская музыка, я прекрасно помню из своего детства, как на танцплощадках танцевали рок-н-ролл, твист и шейк. Никаких запретов на западную музыкальную культуру не было. Ну, положим, Back in the USSR Битлов запретили. Хотя непонятно, почему. Если посмотреть на перевод слов этой песни, то это просто стопроцентная реклама многонациональной советской страны – реклама, написанная с любовью и интересом. Думаю, тут просто сыграло свою роль время записи этой песни – в конце августа 68-го, то есть когда были чехословацкие события. Видимо, наши чиновники, особо не вникая в перевод, решили на всякий случай песню запретить. А как популярна тогда была у нас итальянская музыка, с которой познакомились сначала благодаря итальянскому неореалистическому кинематографу, а потом она стала распространяться и сама по себе, без фильмов. Порой даже забывали, откуда, из какого именно фильма та или иная мелодия, хотя сами эти фильмы у нас тоже показывали. А Джо Дассена и Мирей Матье в СССР, похоже, любили гораздо сильнее, чем во Франции. То есть советские люди жили в абсолютно интернациональной музыкальной культуре с явным преобладанием в ней современного западного мелоса. Но музыка как часть культуры, причем часть исключительно важная, функционирующая на невербальном уровне и формирующая иррациональный эмоциональный настрой – индивидуальный и общественный, – это определенная идеология. Рок – это в том числе идеология, и идеология явно не коммунистическая. А еще был Высоцкий, была бардовская песня, наполовину диссидентская, с многочисленными намеками, которые так любили обсуждать. При этом Главлит работал, соответствующие структуры ЦК выпускали разные постановления, запрещали какие-то там наши рок-группы, на что их участники до сих пор любят жаловаться. Получалось самое дурное и деструктивное: одной рукой не просто разрешали, а чуть ли не санкционировали всю эту разноголосицу, а другой рукой запрещали. Публично осуждали и запрещали, а на деле потворствовали. Такое идеологическое двурушничество по-своему верно – но лишь отчасти и с определенными оговорками – подметил Высоцкий в песне: «Меня к себе зовут большие люди, чтоб я им пел “Охоту на волков”». Вот так и разрастался этот разрыв, достигал неимоверных размеров. Если, положим, в 70-е – начале 80-х было бы возможно провести точные социологические замеры одновременно в США и СССР с целью определения характера взаимоотношений между правящим классом и основной массой общества в обеих державах, то у нас восприятие «народом» «верхов» было бы гораздо более критическим, чем в Америке. И это притом что мы, вроде бы, на словах в своем подавляющем большинстве шли в фарватере, указанном партией и правительством, а там – разгул демократии и свободы слова. Значит, не всё так прямолинейно.

– Так это наша национальная черта – внешне быть паиньками, а самим тем временем держать фигу в кармане. Тоже своего рода разрыв. Как говорится, отвечали разрывом на разрыв: поведенческим разрывом «снизу» – на идеологических разрыв «сверху».

– Но в то же самое время эта система уравновешивающих друг друга разрывов, о которой вы говорите, порой приводила к труднообъяснимым с обыденной точки зрения результатам. Я думаю, что во многом именно здесь ключ к пониманию и объяснению, например, вкусовой парадоксальности советской интеллигенции. Ну, скажите мне, как можно быть влюбленным одновременно в Хемингуэя и в Шукшина? Оказывается, можно. Оба писателя прекрасно сочетались в культурном мире советского человека и даже в чем-то дополняли друг друга. К тому же само советское общество тогда было гораздо более поликультурным, чем сейчас. Понятно, что русская культура оставалась в нем доминантной. Но на нее влияли другие культуры, причем по-разному, с неодинаковой интенсивностью. Например, воздействие казахской культуры и казахской интеллигенции на русский менталитет вряд ли было существенным. А вот, скажем, про грузинскую культуру такого не скажешь – она основательно вошла в культуру русскую. Уж точно – в столице и в крупных городах. Подобное проникновение выражалось и на бытовом уровне – культура застолий, гастрономические заимствования, – и на уровне высокой культуры – актеры, режиссеры, Пиросмани… Тут целый культурный ряд выстраивается. И до определенного времени эта культурная полифония была устойчивой. Но любое многообразие, любое соцветие, любая сложная конструкция нуждаются в постоянном обновлении, развитии. В примитивной системе застой не так разрушителен, как в системе сложной. Вынь такую сложную систему из некоего организующего ее силового поля, и внутренние процессы в ней потекут с разными скоростями и в разных направлениях, а это – верный путь к гибели сложноорганизованной целостности. Вот мы и перегорели от этой своей многообразности, не справились с собственной пестротой, когда общее силовое поле – я имею в виду коммунистическую идеологию – стало ослабевать. Фатальную роль сыграли и эти странные идеологические дерганья, когда людей заставляли клясться в том, что они любят что-то одно – то, что следовало любить по идеологическим соображениям, – а на самом деле не только дозволяли, но и подталкивали любить всё подряд, в том числе и то, с чем следовало бы вести себя осторожнее – особенно в обществе с единой господствующей идеологией, обязательной для всех. Сейчас никакой организующей идеологической рамки нет – и любое многообразие в нашей жизни воспринимается по-будничному, без скрытого пафоса или тем более подтекста, как в советское время. Когда в конце 70-х у нас стали продавать пепси-колу, то одни превращали ее употребление в чуть ли не политический акт диссидентской окраски, а другие их клеймили за приверженность к идеологически чуждым брендам… и одновременно продолжали продукцию этих же самых брендов продавать в наших советских универсамах. Так что это несчастное «поколение пепси» появилось не в 90-х, а гораздо раньше – в конце 70-х. Но в идеологическом хаосе 90-х преклонение перед этим брендом выглядело уже никаким не скрытым протестом, а откровенным фарсом и безумием.

– О каких вообще подтекстах может идти речь в открытых обществах, каким сейчас является наше общество? Я в данном случае не оцениваю, хорошо это или плохо, что мы являемся открытым обществом, а просто констатирую очевидный факт. Подтексты, намеки, иносказания – это удел закрытых обществ. Я что-то сейчас не слышу политических анекдотов, а в советское время мы ежедневно обменивались парой-тройкой свежих хохм. Правда, говорят, что тогда их специально сочиняли в соответствующих структурах КГБ, чтобы подобным образом стравливать пар… Словом, сейчас многообразие естественное, никакого зазора оно не создает.

– О том и речь. Я, например, очень люблю итальянские и французские вина. Но при этом не отказался от водки и пью ее, когда у меня на столе борщ, сало, соленые огурцы. А когда моя жена готовит свои любимые средиземноморские блюда, то с ними я пью вина – красные или белые. А иногда я пью виски, хотя делаю это нечасто и не считаю себя знатоком и приверженцем этого напитка. Бывает, что пью граппу, а в каких-то случаях – херес. В зависимости от того, что мне сегодня хочется и что у меня на столе. То же самое могу сказать и о круге своего чтения. Я читаю самую разную литературу. Вот недавно купил «Пятьдесят оттенков серого» – надо же быть в курсе того, о чем все говорят. Начал читать, дошел до брутального развития событий. Ну, я много такого читал, ничего особенного, что меня поразило бы, не нахожу. Но главное – что я хочу в данный момент почитать, то и беру с полки. Что меня тянет послушать из музыки, тот диск я и ставлю. Это может быть и цыганский романс, и Высоцкий, и советская песня, которую я очень люблю, и классика, и рок, и джаз. И я не один такой. Подобное разновкусие у нас как раз с советской эпохи осталось. А в нее перешло из эпохи дореволюционной. Всемирной ли отзывчивостью объясняй это качество, широтой ли русской души, стихийным ли плюрализмом – не знаю. Но мы, русские, хватаемся буквально за всё, нам всё новое надо попробовать самим – начиная с гастрономии и заканчивая разными идеологическими инновациями. Потому-то наша Конституция 93-го года менее всего нам подходит, о чем я неоднократно писал и говорил. Можно указывать разные ее недостатки и изъяны, но мне лично главным из них представляется то, что она рассчитана на какую-то гомогенную, единообразную страну. А Россия не является одинаковой во всех своих частях. Не может быть одинакового устройства в Чечне, Московской области, Тыве, Нижегородской области, Якутии, Калининградской области. Да его, собственно, и нет. А в Конституции написано, что в перечисленных и других субъектах Федерации всё одинаково. Сама идея Основного закона – единого для всей территории государства – не для нас. Она заимствована на Западе, где совершенно другие масштабы и совсем иные реалии. Конституционная идея как идея унифицированного и однородного правового пространства не подходит нам именно потому, что она – как шаблон – не соответствует природе разных частей нашего государства. То есть для каких-то территорий она вполне нормальна, а для каких-то – ну, просто ни в какую. В устройстве дореволюционной России это многообразие империи, кстати сказать, отражалось. Из-за своей географии и своего местоположения Россия вынуждена гибко подходить к своему внутреннему устройству. Мы в этом смысле не Америка с ее лоскутным одеялом штатов, двумя океанами по сторонам и двумя граничащими с ней государствами, из которых одно – абсолютно лояльное, фактически американская провинция, а другое – гораздо, несопоставимо слабее. Но ведь и с последним возникают проблемы. Того и гляди – лет через двадцать или сорок вернет себе земли, оттяпанные американцами.

– Вы полагаете, такое может быть?

– Ну, де-факто. В конце XXI века родным языком для президента США будет испанский. Это я и имею в виду, говоря, что Мексика отвоюет обратно свои территории… Но я о другом – привел в пример Америку как державу, которая в принципе может быть гомогенной и однородной по своему устройству. А Россия не может. Но как зафиксировать это внутреннее своеобразие нашей страны, непохожесть ее частей друг на друга? Это сложная проблема. Россия, как я уже сегодня говорил, – страна стран, сложное и многообразное по своему внутреннему составу образование с уникальной синтетической идентичностью. Потому-то любовь к Хемингуэю и уживалась с любовью к Шукшину. И они становились популярными во всех слоях общества. Интеллигенция заводила эту моду, быстро ее транслировала, и эта мода оказывалась действительно, по-настоящему всеобщей.

– Согласен. Причем что удивительно, такая всеобщность доходила даже до каких-то совсем уж элитарных вещей типа «Моби Дика».

– Американцы считают «Моби Дика» чем-то вроде своей литературной библии. Другое дело, что я ни разу ни от одного американца не слышал упоминаний о Мелвилле и о его романе. Эта книга рассчитана на уровень, который гораздо выше уровня среднего американца, американского большинства. А у нас ее читали и перечитывали и студенты, и инженеры, и представители других групп советского общества… Нет, все-таки феномен русского-советского-российского общества XX века еще ждет своего фундаментального изучения и описания. Есть много работ, которые с разных сторон подступают к этой теме, но именно целостного, всеобъемлющего взгляда пока нет.
Спокойствие

Апология патриарха Кирилла

Ниже я публикую текст своей статьи из сегодняшнего номера газеты "Культура" в том виде, в котором я послал его в редакцию.
Как обычно, мне трудно точно вписаться в объём газетной колонки. Поэтому редакция несколько сократила мой текст. При этом ушли некоторые, как мне кажется, существенные нюансы.
Вариант текста, опубликованный "Культурой", можно найти по этой ссылке:
http://portal-kultura.ru/articles/obozrevatel/27447-apologiya-patriarkha/

АПОЛОГИЯ ПАТРИАРХА КИРИЛЛА
Пять лет назад, 1 февраля 2009 года, митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл встал во главе Русской Православной церкви.
Я писал тогда, что это важнейшее событие в современной истории Русской Православной церкви, что, на мой взгляд, ещё будучи митрополитом, Кирилл уже состоялся как крупнейший религиозный и крупный политический деятель России мирового масштаба, а вступив на престол РПЦ, он превратился ещё и в того, кого у нас принято называть политическими тяжеловесами. И, увы, список таких людей слишком краток, а посему можно только приветствовать, что он увеличился хотя бы на одну единицу. Тем более, если это патриарх Кирилл.
Между прочим, за ту статью мне попытались сделать выволочку - выражусь так - с очень высокого этажа власти. Свидетельством чему - пространный текст с «разоблачением» моих утверждений, опубликованный в одной из самых тиражных газет страны. Этот текст я просто подшил в своё досье. А за пять прошедших лет ни разу не усомнился в правильности своих тогдашних оценок. Более того, утвердился в них.
При этом отмечу (в данном случае это важно), что я человек неверующий. Но (а это, на мой взгляд, ещё более важно) считаю себя сознательным гражданином не только собственно России, но и Русской православной цивилизации, по моему убеждению, бесспорно существующей и бесспорно являющейся основой русской (российской) государственности. И в этом смысле политически и исторически для меня сегодня равновелики Владимир Путин как глава Российского государства и патриарх Кирилл как лидер Русской православной цивилизации. Я пытаюсь поддерживать их в их разумных деяниях на благо России и критикую за то, что считаю слабостями или ошибками.
Мало что я могу в этом смысле поставить в упрёк патриарху Кириллу, а ведь мне есть с чем сравнивать: я лично знаю или знал всех глав нашего государства, начиная с Михаила Горбачёва; всех председателей правительства нашей страны , начиная с Николая Рыжкова. Знал я и покойного предстоятеля Русской Православной церкви Патриарха Алексия II.
Лишь один минус есть в моей сознательно и ответственно написанной и лишь по воле юбилейного случая приуроченной к данной дате апологии патриарха Кирилла - у нас хорошие человеческие отношения. Ну так они у меня таковыми были и со многими из перечисленных выше лиц, да не каждому из них я написал бы апологию - даже по поводу и более значимого юбилея.
Почему я так высоко оцениваю деятельность патриарха Кирилла - и вообще, и последних пяти лет в особенности?
Чтобы ответить на данный вопрос, я должен пояснить, как я, неверующий, отношусь к Русской Православной церкви. Ибо высоко оценить любого главу РПЦ можно только в том случае, если он соответствует той роли, которая РПЦ играла и играет в истории и современности России.
Уже многие годы я не устаю повторять, что Русская Православная церковь есть один из главных государствообразующих институтов России как страны, русских как нации и России как государства.
Более того, Русская Православная церковь шире (а временами, в том числе и нынешними, гораздо шире) Русского государства. Она сохраняет то, что я называю Большой Россией, а патриарх Кирилл - исторической Россией. Кстати, именно поэтому РПЦ обязана иметь свою дипломатию.
История Русской Православной церкви с момента Крещения Руси есть и история России и история русского народа - даже и в атеистические времена. Выньте одно из другого - не останется ни того, ни другого.
Что есть русская культура (включая классику ХIХ и ХХ вв.), изыми из него христианство в его православной ипостаси, спрашиваю я, неверующий? Набор более или менее оригинально исполненных бродячих сюжетов. Но наша высокая культура есть насквозь христианская культура. Даже при том, что мало кто из русских писателей не прошёлся по попу своим язвительным пером. Да и высшие образцы русского искусства советского периода все и насквозь христианские, причём преимущественно православные. Вынь из русского искусства ( в том числе и в богоборческих его проявлениях) православие - исчезнет и его мировое величие, и его национальная оригинальность. Увы, в массе своей выпускники нынешней средней и высшей школы этого не просто не понимают - они этого не знают.
Кто сегодня, в период упадка русской культуры и вопиющей порчи русского языка, этот язык сохраняет, оберегает (о развитии пока речи, увы, нет)? Само его могущество. Наша классическая литература. Некоторые подвижники в средней школе. Некоторые университеты. И Русская Православная церковь.
Наконец (хотя список далеко не полон), кто сегодня в России, где нет ни одного общенационального морального авторитета, как нет и самой единой морали, хранит и оберегает (до лучших времён) моральную традицию, плодоносный для нашей вымирающей страны институт семьи, традицию воздаяния за справедливость, пусть и в иной жизни - нынешнюю жизнь не Церкви же перереформировать?
Русская Православная церковь, отвечаю я на все эти вопросы. Во главе с патриархом Кириллом. Называйте его хоть религиозным деятелем, хоть духовным лидером, хоть политиком, хоть эффективным менеджером.
Мог ли кто-то лучше его справиться с этой ролью? Не исключено, но я таковых не знаю. Однако из тех, кого то ли история, то ли судьба, то ли воля Бога, да если даже и интрига, вынесли на вершины светской и политической власти, всего двух-трёх человек мы можем поставить рядом с ним.
Даже в таком в общем-то незамысловатом деле, как умении ясно и красиво, не путаясь в словах (и не корежа их) и понятиях (что религиозных, что политических, что философских), громко и принародно - на миру, а не в кулуарах и не на тайных кабинетных вечерях, сказать о всём главном, что волнует сегодняшнюю Россию и особенно и конкретно русский народ? Дайте ответ! Не даёте ответа.
Я хорошо знаю все претензии к патриарху Кириллу. Дала бы редакция больше места, разобрал бы и их. Но двух всё же коснусь. Говорят, патриарх Кирилл ловкий аппаратчик. Но грош цена тому русскому политику (а Патриарх Московский и всея Руси всегда был и всегда будет политиком, как и Папа Римский, как и все другие князья Церкви и на Западе, и на Востоке), который в аппаратном государстве не был бы изощрённым аппаратчиком.
И второе: дескать, не являют собой пример безгреховности ни сам патриарх (на этом особенно настаивают некоторые), ни подчинённые ему «церковные кадры». Но если даже это так - проведу не слишком рискованную параллель - и многие русские военачальники были не без грехов, в том числе и военных. Да только уберите Русскую Армию (ещё один государствообразующий наш институт) из истории России - не будет России.
У вас есть другая, абсолютно или хотя бы относительно безгрешная хранительница морали и здоровых традиций Институция? Где? Каково её название? Не можете сказать? Не создали? Не учредили? Тогда не трогайте до лучших времён Русскую Православную церковь, которую укрепил и наполнил должным в глазах любящих и понимающих Россию людей патриарх Кирилл - лидер Русского православия в ХХI веке, которому, может быть, почти в одиночестве предстоит спасать и христианскую Европу от её падения с вершины мировой цивилизации.
Что делать?

"Что делать?" с "Кин-дза-дзой" (из архива "Что делать?")

Странным образом, мой скромный и случайный (был бы телевизор включен на другой программе, не было бы его) пост о фильме и мульфильме "Кин-дза-дза" вызвал бурную реакцию.
И что самое примечательное в этой реакции (и в ЖЖ, и в ФБ - и там, и там примерно равное количество комментариев).
Первое и главное. Оказывается, этот фильм очень многим не нравится. То есть они просто считают его скучным и бессмысленным. Однако до сих пор не решались об этом сказать вслух, так как ПРИНЯТО СЧИТАТЬ И УТВЕРЖДАТЬ, что этот фильм шедевр. Посему даже малейшего критического слова о нём нельзя вслух произнести.
И вот когда я просто выразил своё негативное отношение к этому фильму (а точнее - полное к нему равнодушие), многие меня поддержали. Причём такими словами: и я так всегда думал!
По моим беглым подсчётам, тех, кому фильм "Кин-дза-дза" не нравился никогда, не менее трети - среди тех, кто откликнулся на мой пост.
Вторая тенденция. Несогласных с шедевральностью фильма некоторые тут же начали обвинять в разных интеллектуальных грехах, главный из которых, это, конечно же, неспособность понять величие этой "Кин-дзы". А один чувак в Твиттере даже решил "хлопнуть дверью" и заявил, что он навсегда покидает мою страницу!
Словом, обящаю теперь чаще высказываться по поводу разных известных мне общепризнанных ШЕДЕВРОВ. Хотя бы для того, чтобы открывать путь к свободе выражения другим.
Между прочим, я пару месяцев назад почти случайно познакомился с автором ЛУЧШЕГО РУССКОГО РОМАНА последних лет, а именно "Цветочного креста", Еленой Колядиной. Романа, совершенно проигнорированного нашей странной литературной критикой. Я в своё время уже хвалил этот роман здесь. А автору прямо так и сказал: - Счастлив познакомиться с вами и рад лично вам сказать: лучше вас на русском языке никто ничего в последние 10 лет точно не написал.

А в подвёрстку - почти по теме - видеозапись из архива "Что делать?". Передача 2005 года "Культура: система запретов или сврбода от них?".