June 4th, 2007

Почему Путину не с кем поговорить

Сегодня собирался поразмышлять над присланными в выходные списками претензий к России – на мое пятничное обращение было много откликов на форуме, за что я благодарю всех отреагировавших. Материал получился действительно любопытный – и в этом может легко убедиться любой посетитель форума. Однако интервью Путина журналистам из стран – членов «большой восьмерки» заставило меня изменить первоначальные планы относительно темы для «Политдневника». Но сразу оговорюсь – списки претензий к России не пропадут. Да и у меня будет больше времени подумать над их систематизацией и, как и обещал, обсудить некий сводный каталог наших исторических провинностей с ведущими экспертами.

Теперь об интервью Путина. Возможно, я кого-то разочарую, но о наиболее обсуждаемом (как это уже видно из масштабов цитирования) фрагменте из ответов президента – о желательности продления срока президентских полномочий до пяти – семи лет – я говорить не стану. Во-первых, уже много раз высказывался на этот счет. Причем высказывался в положительном смысле и тогда, когда на то не было санкции сверху. Кстати, в отличие от многих поторопившихся заявить сегодня о себе не просто как о приверженцах данной идеи, но как о приверженцах со стажем. А во-вторых, и комментировать-то тут особо нечего – включаться в информационную возню вокруг комментирования якобы имеющих место быть апокрифических намеков Путина и «прикровенного» смысла поминания в данном контексте Миронова мне, откровенно говоря, не интересно.


Интересно другое. В ходе интервью Путин был явно в ударе. А в подобных ситуациях он часто позволяет себе резкие и откровенные высказывания. Сегодня это, безусловно, язвительное замечание о том, что ему как «абсолютному и чистому демократу» «после смерти Махатмы Ганди поговортиь не с кем». Очевидна «многослойная» ирония высказывания – и в адрес всех упрекающих Путина в недемократичности, и в адрес вообще любых попыток провозглашения некоей эталонной демократии и признания исключительных прав закрытого клуба монополистов таковой демократии, и наконец, в адрес скороспелых прибалтийских новоевропейцев и жаждущих пролезть в Европу восточнославянских «ребят».

Могу представить себе, до какой степени Путину надоели все эти пристрастные проверки на приверженность к демократическим ценностям. Махатма Ганди погиб в конце сороковых – как раз тогда, когда мир оказался разделенным на демократическое меньшинство и неполноценное с точки зрения отношения к демократии (а значит, неполноценное и во всех остальных смыслах) большинство. Так что понятно, почему вот уже почти шестьдесят лет не с кем поговорить о демократии.


В СОДЕРЖАНИЕ последнего номера "МН"